УТА

 

C Утой я познакомился в детстве. 

Было это на уроке истории в шестом классе. На одном из первых, в начале года, – тягостном, длинном, с молодым и неопытным преподавателем, который, зная предмет, не знал, как вложить его в головы двенадцатилетних оболтусов. А потому каждый из нас развлекался, как хотел.

Я  лично отвлекся на рассматривание новенького, только что полученного учебника по истории средних веков. 

Занятие это было достаточно интересным. Страницы школьного пособия были полны рисунками и фотографиями зданий, построек, рыцарских лат, дамских нарядов, каких-то потрепанных фолиантов. Это был хороший учебник, один из лучших в те годы. А может, и в нынешние тоже. 

Лениво перелистывая страницы, я вдруг замер. Одна из фотографий  привлекла особенное внимание. Она изображала две скульптуры в средневековой длинной одежде, которые представились мне настоящим чудом  искусства. Правда, ценителем художеств я не был, но многого и не требовалось: лицо женщины на фотографии было настолько  притягивающим, одухотворенным, прекрасным, что от него невозможно  было оторваться. 

Подпись гласила, что это статуи маркграфа Экхарда и его супруги Уты. Поставлены они в соборе города Наумбурга, которым когда-то правили. Тут же был и комментарий, обращавший внимание на властолюбивое, жестокое и феодально-самодовольное лицо маркграфа. И на полную противоположность ему – хрупкую, нежную, печальную маркграфиню. 

Вот тогда Ута и появилась в моей жизни. По картинке в учебнике я влюбился в прекрасную средневековую женщину… 

Потом приходилось еще не раз встречаться с фотографией Уты и ее мужа. В самых разных изданиях, книгах, на плакатах. Оказывается, не я один поразился необычайному искусству художника, сумевшего в камне запечатлеть не только портреты давно умерших владык, но и  их характеры, настроения, чувства.

Звучит, возможно, кощунственно для ценителей высокого искусства,  но, по моему мнению, это гораздо выше и сильнее признанного мастерства древних греков и наследовавшего им Микеланджело. Те, конечно, прекрасно передавали красоту человеческого тела, великолепие пропорций, силу идеи. Но в их статуях нет человеческих характеров – есть только некие идеологические типы. У них пропорциональные, выглаженные лица, и даже у разрывающего путы микеланджеловского раба нет кругов под глазами от бессонных ночей в мечтах, скажем, о свободе. Так же как у Давида – каменное лицо монстра, не испытывающего даже тени чувства по поводу победы.

У Уты видны круги под глазами. 

На ее лице, кажется, просто написано, как она глубоко несчастна, что вынуждена подчиняться самодуру-мужу, терпеть его постылые ласки, не приносящие ничего, кроме пустоты и гадливости. Что она еще  не перестала мечтать о чем-то несбыточном и ждать своего небесного принца с голубыми глазами и добрым сердцем... Но разум ее уже понимает, что принц теперь никогда не придет. Ей никогда не стать Прекрасной Дамой, перед ней навеки захлопнулись ворота в мечту. И оттого она тоскует еще горше, еще неизбывнее... 

...От Лейпцига до Наумбурга ехать на поезде немногим больше часа. Обычный поезд, обычная дорога, обычный немецкий пейзаж за окном – с терриконами и буроугольными шахтами, зеленеющими полями, каменными селениями по сторонам. Но когда поезд останавливается, и ты выходишь  из здания вокзала, похожего на все вокзалы Германии, – городок этот поражает сразу.

Здесь живет другой мир. Тишина и зелень. Древний булыжник мостовых и маленькие разноцветные домики. На горизонте торчит самая натуральная старинная мельница. Узкая дорожка ведет вверх, к центру города, изгибаясь, как кошка вокруг ноги. И когда поднимаешься по ней к бывшим городским воротам, Наумбург начинает разворачиваться перед тобой, словно лента – из домов с черепичными крышами, разнокалиберных окошек, уютных фонариков над дверями. Этакая иллюстрация в старой детской книжке… Двадцатый век словно не нашел тапочек и потому не решился войти в своих сапожищах в этот городок. И потому за каждым поворотом так и ждешь появления чего-то необычного, исторического, сказочного. И оно приходит…

Дорога вдруг упирается прямо в собор. Со стен, темно-серые, почти черные камни которых нависают прямо над тобой, свешиваются страшные драконы, ощерив пасти. Добрый такой христианский символ… Если мне не совсем уютно при взгляде на них, то что должны были испытывать средневековые горожане, идя к мессе?

Впрочем, они, наверное, отводили взгляд от ужасов мира нижнего и поднимали глаза к небу. А там… Там парят башни. Узорчатые, готические, возносящие к вышине и богу. Узкие и высокие стрельчатые окна смотрят на тебя слепотой своих темных снаружи витражей. Камни украшены узорами, что-то, видно, когда-то  изображавшими. 

В первое посещение Наумбурга мне не удалось войти внутрь собора. Было поздно, и его двери уже закрылись. Только и оста лось, что пройтись по крытым галереям вокруг внутреннего дворика да  посмотреть на мемориальную доску, где значились имена немецких солдат, погибших на первой мировой войне – очевидно, жителей местного прихода. Имен стояло много. 

Но Уты не было в этих открытых для посетителей местах…

И во второй раз я опять опоздал к моменту закрытия собора. Но на сей раз повезло больше. Японские туристы как раз договорились с привратником, что он их все-таки пропустит. Я потихоньку пристроился к группе. Кое-кто покосился подозрительно – не очень-то я похож на японца – но возмущаться и задавать лишних вопросов не стал.

Ута была здесь! Действительно Ута! Самая настоящая! В полумраке  высокого сводчатого зала, одновременно и возносящего и подавляющего. Среди усталых лучей вечернего солнца, раквашенных на цветные осколки высокими витражами стрельчатых окон.

По карнизам на стенах храма размещались еще несколько мужских и женский статуй, тоже, возможно, давнишних владык города. Но я проходил мимо них равнодушно. Меня влекла только Ута. 

Она стояла справа, рядом с Экхардом. Точно так же, как на фотографии, слегка наклонила хрупкую голову на тонкой шее. Казалось, щеки ее были прозрачными до  синевы, казалось, вот-вот увидишь, как бьется жилка у нее на виске. Тонкие пальцы нервно сжимают край накидки, словно она защищается, загораживается от мужа и все смотрит куда-то вдаль, за  синие горы, где ждет ее сказочный принц... И в глазах ее такая неизбывная печаль, так что даже сейчас, спустя семь сотен лет, хочется сделать что-нибудь, чтобы она улыбнулась. А еще лучше –  поднять меч и выйти на поединок, чтобы освободить ее из-под гнетущей власти того, кто стоит с ней рядом….

Экхард, судьбой или политикой данный ей в мужья, стоял здесь же, опираясь на меч. Грузный, властный, уверенный в себе, ражий детина, который уж никак не мог мечтать о несбывшемся – разве что о кружке пива, оставшейся недопитой на вчерашнем  пиру. В нем не было той рыцарственной удалой бесшабашности, которая многое извиняет в наших глазах. В нем не было и мудрости или хотя бы хитрости правителя, властителя земли, которая требует своего – и в политике, и в войне, и в хозяйстве. Была только сытая самоуверенность сильного животного, который пользуется  властью как игрушкой для удовлетворения своих страстей. 

Несколько раз пытался я найти в книгах упоминания о гербе наумбургских маркгарфов, но отыскать не смог. Если судить по лицу Экхарда, девизом его должно бы было быть: «Сила без жалости». 

И чем дольше я смотрел на живую Уту, тем скорее я готов был в  своих мыслях наделить Экхарда новыми и новыми пороками, которых он, возможно, и не имел. Наверняка пьяница. Наверняка бьет жену. Мучит подданных. В состоянии разрезать живот встреченной поселянке и погрузить в него сапоги, дабы согреть озябшие на охоте ноги…

И главное – я видел в нем все то, что связывается у нас, русских, с немецким «натиском на Восток». Я уже видел, как Экхард вешает защитников Пскова на воротах их собственных домов, как сжигает  детишек в ливонской языческой деревушке, как скачет по льду Чудского озера... 

Не знаю, кем был Экхард, где он воевал, и воевал ли. 

Но тем не менее я знаю о нем все. По лицу, с такой непостижимой гениальностью изображенному неизвестным художником.

И я ненавижу мужа Уты…

Художника называют просто – Наумбургский мастер. О нем не известно почти ничего. Известно лишь, что жил в тринадцатом веке. 

Но – пусть этим знанием ограничиваются ученые, которые не берутся судить о недоказанном. Мне  легче. Мне достаточно видеть его работу, что понимать все, чем он жил, и чего он хотел. 

Мастер любил Уту. 

Только огромная любовь могла поднять его на такую работу. Он повиновался той же страсти, что двигала в свое время Пигмалионом, молившим богов оживить созданную им статую. Во всяком случае, расположенные напротив фигуры маркграфа Германа и его супруги Реглинды нимало не пронизаны тем духом, который наполняет скульптуру Уты. 

Он ее любил. Возможно, он мечтал стать ее рыцарем и сложить голову за честь своей Прекрасной Дамы, – 

но он не мог быть рыцарем, поскольку происхождение не давало ему такого права! 

И все же Мастер стал им! Он обессмертил свою любимую куда надежнее, чем все те тысячи авантюристов, прикреплявших девичьи платки к шишакам своих шлемов. Свои чувства, чувства влюбленного мастера, он сумел передать всем тем, кто смотрит на его скульптуры. Сумел  передать свою любовь…

И ненависть!

Моя сегодняшняя вражда к Экхарду заложена еще тогда – семь веков назад. Это ненависть Мастера к мужу его любимой передается мне. Еще бы – ведь я тоже люблю Уту…

И получается, что его ненависть не умерла, несмотря на все столетия разницы между нашими жизнями. Она теперь – во мне. Может ли быть более суровое мщение, чем вот это – сделать так, чтобы каждое новое поколение ненавидело твоего врага?

И еще одно сквозит в каменных чертах дорогой нам Уты. Отчаяние Мастера. Не только оттого, что с замужеством судьба ее была решена, и ему не на что было больше надеяться.

И не оттого, что их разделяла длинная иерархическая лестница, которую тоже не преодолеть.

Нет, тут отчаяние еще более глубокое, чем то, которое происходит от тоски по неисполнимому. Нет, это отчаяние от того, что менять что-либо – хотя бы в мыслях – уже поздно. И поздно навсегда: еще несколько месяцев, и Ута подарит ребенка своему мужу.

Чем  больше я вглядывался в скульптуру, тем больше убеждался, что глубокие складки плаща как-то сглажены на ее животе, как это бывает у  беременных. Не случайно она и придерживает накидку левой рукой – словно для того, чтобы скрыть увеличившийся живот на время позирования перед скульптором.

И от этого открытия еще горше стала для меня вся эта история. Пусть многое в ней покажется другому фантазией. Но я видел Уту глазами влюбленного. А этим глазам, столь слепо закрытым на многое, открывается то, чего никогда не заметит человек трезво-равнодушный.

А я ведь так давно люблю Уту... Семь веков... 

Через века я люблю ее любовью того мастера, что обожествлял свою повелительницу, тайно и страстно мечтая о ней. И передал это чувство всем, кто смотрит на творение его рук. Он делал, возможно, только памятник своей великой и безнадежной любви, своей великой и бессильной ненависти. Но благодаря этому холодный камень стал теплым и живым, словно человеческое тело. 

Как помочь тебе, несчастный собрат мой по любви к недоступному? Столетия, тяжелые, как могильные камни, пролегли между нами. Ты давно истлел в земле, не сохранилось даже твоего имени. Отшумели жизни вашего поколения, ваши страсти и ваши горести, ваши войны и ваши победы, и никто теперь не помнит того, что вам казалось тогда столь важным.

У нас теперь свои страсти и свои горести, которые кажутся нам самым важным на свете. И вам никогда не дано узнать о них. 

И все же это ты, Мастер, перекинул мостик через холодную реку забвения, через века и границы, перекинул его напрямую в мое сердце! Мы оба любим одну и ту же женщину. И оба страдаем от невозможности выразить свою любовь ей самой. В этом – мост между нами, предком и потомком, немцем и русским.

Ты не умер, Мастер. Любовь твоя жива во мне!